Есть
и в моем страдальческом застое
часы и дни ужаснее других.
Их тяжкий гнет, их бремя роковое
не выскажет,
не выдержит мой стих.
Вдруг все замрет слезам и умилению.
Нет доступа, все пусто и темно.
Минувшее не веет легкой тенью,
а под землей,
как труп,
и в моем страдальческом застое
часы и дни ужаснее других.
Их тяжкий гнет, их бремя роковое
не выскажет,
не выдержит мой стих.
Вдруг все замрет слезам и умилению.
Нет доступа, все пусто и темно.
Минувшее не веет легкой тенью,
а под землей,
как труп,